О театре, актерах, зрителях…

— Лариса Евгеньевна, через год, в 2028-м, Вы отметите пятьдесят лет своей работы в Тульском театре. За это время оформили более полусотни спектаклей, были и автором музыки, и постановщиком, и педагогом... Вы работали со многими режиссерами, с такими как Рафаил Павлович Рахлин, Сергей Михайлович Борисов, Александр Иосифович Попов, Дмитрий Алексеевич Краснов, с московскими и ленинградскими постановщиками... Поэтому Вы сами определите для себя, что бы вы хотели рассказать. Но один вопрос всё-таки задам: существует ли такое качество актёрское, как обаяние? Почему слушая одного актера, мы ему сразу безоговорочно верим, а игра другого вызывает, если не отторжение, то, по крайней мере, недоверие?

— Конечно. Дело в том, что все качества, казалось бы, внешние — обаяние, общение — они все берут своё начало изнутри. Наверное, неправильно будет говорить, что люди, которые, ну, вот, скажем так, уходящая натура, в частности, актёры нашего театра — Борис Фёдорович Заволокин, Евгений Иванович Щёлкин, Римма Асфандиярова, Александр Иванович Соловьёв, Михаил Николаевич Матвеев, Владислав Фёдорович Коробкин, Виталий Васильевич Базин, Черногоров, Пётр Дмитриевич Шумейко, Борис Иванович Кириллов — вот они, все перечисленные (а я перечислила одну какую-то малую часть), вот они обладали этим самым обаянием, которое было ещё окрашено в цвет культуры общения, в некий трепет, в такой, я бы сказала, лоск личностный, актёрский. Это когда горел глаз, это открытость общения, это, конечно, потому что, если шире взять, и перечислить актёров, которые владеют этим непременным атрибутом актёрской профессии, это и Аркадий Исаакович Райкин, безусловно, это и Евстигнеев, это и Табаков, это...

— Леонов, да?

— Да, да, да. Леонов, да, все — и Абдулов, и другие... но, в общем, к сожалению, почти о всех надо говорить был, был, был... А вот учат ли, я просто немножко вперёд забегу, сегодня в театральных школах, вернее, не учат, а развивают ли или обращают ли внимание на это? Скажу так: не все мастера этим занимаются сейчас. Поскольку я часто общаюсь с абитуриентами и многих готовлю в театральные институты, то скажу прямо: личности в школах не появятся, если этого нет в семье. И когда я задаю вопрос: «А почему вы хотите поступать именно в эту профессию?» — ответы слышу такие: «Я люблю выступать...» Ну, выступайте дальше! Мало кто говорит, что профессия актёрская — это миссия, это за собой позвать людей, тем более сейчас, время такое жёсткое, острое, когда... Я где-то читала, об этом много говорят, что антидепрессантов сейчас мы употребляем столько, сколько не употребляли десятилетия. И причём это не люди такого преклонного уже возраста, а вот вполне рабочего, сорокалетние и так далее. И мне кажется, что это всё от неумения себя распределить и как-то занять. Ну, не может человеку думающему, человеку доброму, талантливому (я имею в виду не профессию), вообще человеку не может быть скучно с самим собой. Это невероятно.

— Я вам скажу, почему так происходит. Нас погрузили в информационное море: приходишь на кухню — щёлк — телевизор, пришёл в комнату — щёлк — либо телевизор, либо компьютер, только бы не остаться наедине вот с самим собой, подумать, поговорить, открыть хорошую книгу. Делаешь над собой усилие, неделю не включаешь, а потом какая-то интересная, действительно интересная передача или фильм и — снова поехало...

— Ну да. Потом что такое хорошо, что такое плохо? Это опять же к вашему вопросу: актёрская профессия стала развлекухой. И ещё хуже, когда по этим же теликам пиара ради показывают полную чушь, враньё. Ведь как живут актёры? Спросите людей, которые служат в театре много лет, какая у них зарплата? Вы заплачете, когда они вам эти цифры назовут. А эти люди... ну, а-ля Бузова, а-ля Волочкова, другие, не хочу называть, они не есть актёры. Тот же Петросян — совершенно жуткое явление. Это просто ниже плинтуса, ниже пояса, это какое-то... Мне стыдно бывает за профессию. Вы очень хороший вопрос задали по поводу обаяния. Тут тоже нужно понять, что есть истинное обаяние личности: щедрость, теплота, наполненность умением дарить, умением за собой вести.

— Главное — было бы что дарить...

— Да, да. И выпендрёжем, который на сцене, ну, вот эти шоу, все шоу, шоу, шоу. Это же сплошные выпендрёжники. Не потому что они не талантливы, просто они, что называется, заточены на другое, не на процесс оживления души, духовного орошения, а на процесс результата...

— Мне кажется, во время своих репетиций они в зеркало смотрятся...

— Абсолютно правильно. Абсолютно. Потому что когда ты понимаешь, что ты хочешь сказать, зеркало тебе не нужно. Поэтому они ни партнёра не замечают: им наплевать, ни зрителей. Поэтому к зрителю такое ужасное сейчас отношение. Меняется вкус. То есть, ну, благо, сейчас уже люди выламываются из этого и говорят: «Мы не хотим это смотреть». Мы не хотим, потому что это навязывается, это навязывается везде, кругом и обезглавливается. Поэтому тут теряется не только обаяние личности актёра, а обаяние самого искусства театрального. Потому что в кино, ну, всё-таки, там главнейшая профессия — это монтажёр. То есть можно наснять, наснять, наснять, настричь много-много кадров, а талантливый монтажёр всё это соберёт, отберёт. А когда живое искусство, театр, куда люди приходят... Кстати, у меня был опыт, сейчас я его возобновлю. Я весь прошлый год играла в фойе. Поставили рояль, я играла перед спектаклями. Просто импровизировала. Ну, минут за двадцать до звонка я туда приходила, и зрители объединялись, какая-то тётенька говорит: «А я не пойду, поиграйте ещё». Я говорю: «Да что вы, вы на спектакль пришли?» Вот. То есть, я почему об этом сейчас говорю, это как бы такая была увертюра, моя функция — увертюра. Люди поднимаются по ступенькам, а я как акын, я вижу пожилого возраста, я играю: «Какие старые слова и как...» Кто-то подпевает, кто-то просто слушает. Вот. И люди собираются, как-то они разглаживаются, они... Люди хотят добра, хотят ясности, хотят даже потрясений, но со знаком плюс, а не окунаться, не погружаться в эту черноту, в постоянные убийства. В плоские хохмы. Что показывают фильмы? Дело в том, что это просто руководство к бандитизму. Даже в мультиках то же самое. А в итоге... У меня есть студия театральная детская... Ну, там юмор такой был. Спрашиваю одного мальчика: «Кем ты хочешь быть?» Отвечает: «Две профессии самые классные, самые денежные — это блогер и мошенник». Вот. Потому что вот это блогер — что это? Я пью кофе, я отломил кусок булочки, я пошла умываться... Что? Кто? Вот это вот и есть потакание самому чему угодно в человеке. Или как какая-то девица была, которая пела ужасающим образом и убеждала Ларису Долину, что не надо никакого образования. А что мне образование? У вас сколько подписчиков? А у меня миллион. Вот. Ну ладно, это мы...

— Хорошо. А если мы перейдём к суровой действительности, хотя мы всё равно не будем же с вами оценивать последний репертуар?

— Нет, нет, нет, нет! Лучше об актерах. Сравнивать ни с кем никого не надо. Но можно включать в плеяду тех или иных артистов, ну, скажем, общеизвестных, это вот Любшинская природа какая-то вот немножко. У Валерия Жукова, например. Он очень внимательный, такой вот тонкий-тонкий человек. И у них у всех, ярких актеров, своя речевая характеристика. Запоминающаяся сразу, с первых слов. Да. Дело в том, что это очень сложно и самое, в общем-то, главное в актёрской профессии — это. Можно же, создавая какой-то образ, подражать кому-то. Но самое глубокое и самое интересное — это говорить от себя. Как Вахтанов говорил: «Стать другим, оставаясь собой». То есть от себя, но с другим мыслительным процессом персонажа, ну кого угодно, не будем искать примеры. Поэтому настолько важна личность. Ну что говорить? Ну люди перестали читать. Перестали читать, перестали этим интересоваться. И потом знания... Ну, бывает очень смешно. Моя подруга работает в музыкальной школе, то есть не в музыкальной, в обычной школе музыку преподаёт. Мы с ней вместе ходили в музыкальное училище. И вот она приходит к детям в пятый класс, ну не первый, в пятый какой-то или четвёртый, и говорит: «Мы сегодня поговорим о Бетховене. Кто знает, кто это?» Лес рук: «Собака!». Да. А есть другое: Бетховен и биткоин. Биткоин — это деньги. То есть мы совершенно перестаем интересоваться чем-то отвлеченным, высоким... Культурой, искусством, историей. Нас к этому нужно возвращать. И я думаю, что в этом миссия театра. Нужно людей просто возвращать к культуре.

— Тогда мы назовём ваши спектакли, не только сегодняшние, вообще тульские спектакли, которые возвращают. На ваш взгляд, какие? Я могу вспомнить, допустим, «Машеньку». Для меня это вообще великий спектакль. Ну, ещё «Грех»...

— Я бы ещё присовокупила вот на малой... На малой сцене спектакль по сей день идёт, Димой Красновым поставлен, «Толстого нет». Он очень... Потом вот тоже с Наташей Савченко... Вот они с Красновым играли, господи, «Земля Эльза»! Потом вот спектакль, который на малой сцене, трагифарс «Смешанные чувства» с Заволокиным, Красиковой. Потом по Платонову «Сокровенная любовь». Это тот же Тростянецкий ставил, который «Грех». А «Тридцать три несчастья», помните? А из идущих сегодня я бы назвала «Пиковую даму». Это Зураб Анзорович Нанобашвили, который сейчас у нас художественный руководитель, он уже утверждён. Он очень интересный режиссёр, профессионал. Ведь сейчас уже об этом идёт речь. Как вот хирург не может быть профессиональным или непрофессиональным, ты же не пойдёшь под нож к непрофессиональному хирургу? Вот. А сейчас режиссёром кто только не является!

— Да, смотрю ваши афиши, у вас там часть актёров уже режиссёры.

— Да, да, да. Вот. Поэтому у Кондратьева были очень хорошие спектакли. «Соловьиная ночь», ну это уже давние-давнее-давнее... Тут и Рахлина не грех вспомнить. Его «Тульский секрет», безусловно. Какая была трепетная постановка! А «Материнское поле» с Риммой Газизовной Асфандияровой? И та же самая Евгения Ивановна Пчёлкина... Но вот название... с кем-то мы недавно разговаривали, у нас осталось «Раз, два, три, четыре, пять». По-моему, с Любовью Ефимовной Костыряченко, с нашей завтруппой. Это было 40 лет назад... И у меня перед глазами кадры из этого спектакля. «Материнское поле», кадры из этого спектакля. Это просто осталось в душе. «Варвары» какие замечательные были! Там Казаков, Соловьёва, Васина... «Два гусара», «Королевские игры». Неплохой был спектакль. «Валентин и Валентина», «Варшавская мелодия». Но это 60-е годы.

— А сейчас-то вот вы же и в «Тюзе» тоже ставите?

— И в «Тюзе», да, тоже иногда. У меня там «Маугли». Ну, вы видели. Вот. Потом я недавно вернулась из Новомосковска, это же наш филиал. Очень интересный театр. Там очень много молодёжи. Я туда тоже со своей пьесой ездила, «Колодец желаний». Написала сказку. Ну, такой мюзикл, там в основном стихи, стихи, стихи. Песни, песни, песни. Вот. И очень удачно. Как раз тут выпустился «Грузин», и я поехала за чистым глотком. Там очень хорошие актёры. Отзывчивые. Атмосфера очень хорошая. Они, например... Я заканчиваю с ними репетицию и говорю: «Всего хорошего, спасибо». Они мне начинают аплодировать. Я говорю: «Да вы что?» Потом спросила, у них это так принято? Они говорят: «Нет». И как-то это было всё легко и просто. У нас труппа тоже сегодня хорошая, очень много изменений. Много новых актёров, и молодых, и опытных.

— Это как-то сказывается на репертуаре?

— Дело в том, что в театре всегда, всю жизнь был художественный совет. Как-то у нас он перестал собираться, ну вот, может быть, с приходом Зураба Анзоровича, скорее всего это должно наладиться. И поэтому какой репертуар, какие пьесы, никто ни с кем не советуется. Приглашённые режиссёры. Кто, что, откуда, где? Я помню, что когда у нас был при Рахлине, даже не при Попове, худсовет, нам в начале сезона раздавалось штук пять пьес. Я ещё помню, говорила: «Вы прочитали, мне отдайте». Я была членом худсовета. Мы читали эти пять пьес, потом собирались недели через две, когда все прочитали. И шло обсуждение: брать эту пьесу к нам в репертуар или нет. Ну, грубо говоря, есть у нас Гамлет, на которого можно ставить эту пьесу или нет. Или если приходил в театр новый артист. У нас ведь появляются новые артисты. Я говорю: «Простите, пожалуйста, а почему я его не слушала? Мне же с ним работать музыкально. Я с этим столкнулась на «Замечательном грузине» и на «В бой идут одни старики»... Я не говорю, что они плохие или хорошие. Но почему я их не слушаю? Мне же с ними работать. Думаю, что это такое было безвременье, конечно. Теперь новое руководство, новые люди. Есть надежда. Не хочется впадать в какие-то сантименты, но наш театр из провинциальных не последний. Не последний. И вот человек приезжает, ставит спектакль. То есть он приехал на два месяца и уехал. Но при этом всё-таки нужно понимать, куда ты приезжаешь. Как-то изучать город, интересы, социальные особенности... Новые люди, приезжающие для постановки, не всегда в этом ориентируются, не всегда знают труппу. Поэтому вспоминается театр, в котором был главный режиссёр (тогда не называлось художественный руководитель) Рахлин, и два очередных, Подольский и Арзунян. Актер возвращался из отпуска, читал информацию: «Царь Фёдор Иванович, постановка Рахлина». И фамилии всех, кто занят. Подольский, «Гнездо глухаря», все, кто занят. Арзунян, «Соловьиная ночь», кто занят. И ты понимаешь, что если ты не занят сегодня у Рахлина, то завтра ты будешь занят у Подольского. И ты подготовишься, возьмёшь пьесу сам... Что ещё интересного рассказать?

— Давайте поговорим о зрителях. Что видно с вашей стороны сцены?

— Театр сам выращивает себе зрителей. Интересные (или скучные) постановки, талантливая (или бездарная) игра, злободневность (или сервильность)... Последнее дело, мне кажется, если зрители останутся равнодушными, как мы их не развлекай. Но есть ведь и обратная связь: зрители тоже выращивают театр. Конечно же, никто никому не желает зла. Нет, конечно, нет. Понятие традиции, преемственности никто не отменял. Однако постепенно, задолго до сегодня, ещё при прежних сменах имён, разные, разные были мнения. Но не должно быть такого, что в театральном фойе не было уголка памяти. Нигде такого нет. Нигде. Обязательно должны быть фотографии и тёплые слова об актёрах, которые недавно ушли: их помнит зритель! Говорю, не бывает, а у нас просто этого нет... У нас просто-напросто этого нет. И это о многом говорит. И не только зрителю. Потому что и молодые актеры, которые приходят в театр, они ни города не знают, ни театра. Ни наших традиций. Вот. Но у нас сейчас очень хороший новый состав профсоюзной организации. Руководит Любовь Фёдоровна Спирихина, она очень рьяно за эту проблему взялась. В коллективе нужно друг о друге знать, друг друга знать. Я имею в виду и тот же Новомосковск. Вот.

— Что Вас сегодня особенно беспокоит?

— Я в театре 47 лет. И стараюсь быть верной себе. Мне кажется, что это самое главное. Оставаться верной себе, не поддаваться ни на какие соблазны, не впадать в уныние и не заниматься критиканством. Потому что критиковать и негодовать — это всё-таки легче, чем устоять и отстаивать свои работы... Я очень люблю наших артистов. И волшебство, которое нас окружает, это, во-первых, бескрайнее море под названием музыка. Это для меня оправдание всего и всех, и вся. И мне очень повезло, что я по жизни занимаюсь и музыкой, и театром, и словом. И счастлива, когда вдруг наворачиваются слёзы на глаза человека, который читает. Я с молодыми людьми и в колледже работаю, и часто встречаюсь. Вот они поступают в театральные институты, на бюджетные места и в Москву, и в Питер. Например, девочка одна поступила в Питер, господи! к Владимиру Эммануиловичу Рецептеру, которому сто лет в обед (91 год), но который Пушкина читает и понимает, как никто; он ведёт курс. Народный артист, писатель... Первое, что он им сказал: «На сцене должны быть барышни и кавалеры». Честь ему и хвала. В любой пьесе должны быть барышни и кавалеры. Культура, культура, культура, ещё раз культура. А это всё идёт и от школы, и от семьи, безусловно. Поэтому остается только оптимизм...

— Вы ведь знаете Владимира Фоменко? Недавно он провёл свою творческую встречу в Музее изобразительных искусств, пришло восемь человек, преподаватели из Даргомыжского. Я у них спросил: «А где же ваши ученики? Почему их тут нет?» — они руками разводят и говорят: «Мы тоже удивляемся». В училище даже никто никакого объявления не повесил, а ведь он там 40 лет отработал.

— Сколько человек пришло?

— Восемь.

— Восемь?

— Восемь, да.

— Я думала, восемьдесят. Понятно...

— Но давайте вернёмся... Расскажите о самом трудном для вас спектакле.

— Но трудность же возникает по разным причинам. Бывает, что вот с чем-то согласен, не согласен... Вот в «Замечательном грузине» была невероятная трудность в количестве материала и в неподготовленности исполнителей. Актёры не владеют вокалом, они и не должны им владеть, они драматические артисты. Поэтому с утра до ночи я с ними занималась. Грузинское многоголосое пение... Это было сложно. Но я отвечу так: сложная работа, для меня конкретно, когда она скучная. Вот тогда трудно. Не потому что там может быть по части музыкальной две ноты каких-то, или, наоборот, какой-то насквозь певческий спектакль, или ещё что-то. Когда это интересно, тебя захватывает и ты становишься соавтором этого произведения, то никаких трудностей, в общем, не возникает. В общем, когда скучно, тогда трудно. Но это, наверное, везде так.

— А чем вы гордитесь?

— Мой сын, Евгений Шумейко, несколько лет назад получил «Золотой софит» за «Сирано де Бержерака» с театром «Мастерская» в Санкт-Петербурге. Это высшая театральная премия Санкт-Петербурга, она основана в 1995 году. Это было признание. «Мастерская» — очень серьёзный питерский театр. Его последняя премьера «Пушкинский дом» Андрея Битова, ни много ни мало. А до этого «Утиная охота» Вампилова, «Гамлет»... Это очень здорово, это ведь очень сложные спектакли, и при этом на них просто не пробиться, очень трудно достать билет. Ну, в общем, всё хорошо: Питер, театр... Там совершенно другой уровень и зрительского восприятия. И вот почему мы сейчас заговорили о Питере и конкретно об этом театре. На их курсе, когда он учился, им педагоги сказали одну очень важную, просто наиважнейшую вещь: надо быть честным. И вот это они впитали, поэтому они на сцене этого театра — нет притворства, фальши, какого-то эпатажа, ну, такой накипи актёрской. Это важно, поэтому они и воспринимаются так публикой. Посмотрите в интернете «Театр «Мастерская». Ему 15 лет, этому театру, он сформировался из курса, на котором Женя учился, и вот они частенько бывают на Страстном бульваре, в театральном центре при СТД. А «Мой бедный Марат» (недавняя была премьера), они показывали в Центральном академическом театре Российской армии. Когда я в Питере была и не попала на этот спектакль, он мне позвонил, говорит: «Мам, мы едем в Москву». Я говорю: «Всё, я приеду посмотреть», благо тут можно каким-нибудь ночным поездом назад уехать...

— А, вы не пожелаете что-нибудь нашим тульским зрителям? Может быть, какие-нибудь спектакли порекомендуете?

— Нет, я не буду ничего специально рекомендовать. Искушённый зритель следит за рецензиями, посещает «прогоны» и прекрасно знает, что ему посмотреть. А неискушённому... Приходите на спектакли, где не скучно. Не скучно на «Пиковой даме». Очень хороший костюмный музыкальный «Собака на сене». Там Инна Медведева, Лариса Киения... такой забавный, забавный, яркий музыкальный спектакль. Последняя постановка Дмитрия Алексеевича Краснова «Шагреневая кожа». Это мюзикл, там все поют, причём, хочу сказать, что поют в записи, под собственные фонограммы, потому что сложно одновременно и действовать, и говорить, и петь, а там и балет очень интересный.

— А на Малой сцене?

— А на Малой сцене у нас спектакли о знаменитых туляках: это очень познавательные, очень нужные сегодня рассказы о Мосине, Легасове, Жуковском, Болотове и других. Там я выделила бы постановку, о котором уже говорила, «Толстого нет». Это просветительская серия.

— А я мечтаю увидеть в Туле такой спектакль, где бы я сидел и, если хотите, душа бы моя плакала, душа бы моя была бы потрясена... Будут такие постановки?