Святая простота
Не ошибусь, если скажу, что все, кто ныне еще не потерял интерес к чтению, сознательно выросли при социализме. А значит получили хотя бы серьезное среднее, гарантированное государством, образование. А раз так, то помнят из учебника истории средних веков про некую старушку из чешских земель (старушками тогда считались женщины, достигшие сорока с небольшим лет). Времена тогда в Европе стояли суровые; дети антихристовы бунтовали народ против римского первосвященника, насаждали Лютерову и Кальвинову ересь сугубого индивидуализма и лавочной морали. Но и католики-паписты поначалу себя в обиду не давали. Так друг друга католики и протестанты рубили, вешали и жгли. Легенда гласит, что когда жгли наипервейшего Учителя протестантства в Чехии, эта-то старушка, уверовав из разговоров на базаре, что жгут самого сатану, принесла из дома последнюю вязанку дровишек и подбросила в разгоравшийся костерок. А Учитель, видя такое, заулыбался, перекрестил старушку и произнес нравоучительно: Санте наиве — святая, то бишь, простота...
Шли века, антихрист уже почти всем миром овладел, а такие вот наивные не переводятся. Правда, в каждую эпоху их наивность от разного корня происходит. Поясню. Вот нынешние девушки-старушки еще совсем недавно по митингам с трехцветными флажками ходили, коммунистов-партократов хулили на всех перекрестках, смелым обличениям приятных молодых людей в клетчатых пиджаках на разных там съездах-конгрессах аплодировали... А теперь в хлебном магазине выбирают между четвертушкой белого (у мужа гастрит) и полубуханкой черного (семья — пять человек). Совсем другая наивность была при победившем и развитόм. Тогда порой дурь входила в нормального вроде человека от слишком прямолинейно понятого, хотя, в общем-то, выполнявшегося лозунга тех лет: «Все вокруг народное, все вокруг мое», официально записанного в Конституции словами: «Все для блага человека».
Вот этот-то сорт наивности и вспоминается мне, когда редко-редко, но приходится ездить четвертым номером трамвая на Кривую гору — не очень дальний пригород, известный своим металлургическим заводом, построенным в начале века бельгийцами по контракту.
* * *
Сереге Клейменову, хотя и было под пятьдесят, но никто и никогда не звал его по отчеству. Было у дружков и соседей подозрение, что он сам давненько позабыл имя отца своего. Такое к себе неуважение заслужил по делам своим: пьянством, несговорчивостью, неуживчивым характером, а главное — самым откровенным непочитанием претендующих на то людей. А раз сам приличных и вовсе малоприличных людей не уважаешь, то и тебя до гробовой доски Серегой да Серым кликать будут. Правда, он в моменты ясного разума самокритично говаривал, что-де маленькая собачка до старости щенок. Но всякий ищет самооправдания, даже бесшабашный пропойца, скверно знаменитый электромонтер ЖЭКа второго Кривогорского микрорайона Серега Клейменов.
И странное дело! По жизненным наблюдениям: как пьяница, так и милиция-троеручница документов не спрашивает; и так ясно, обязательно в ЖЭКе работает. Это понятнее понятного. Разве такого, как Серега, будут держать на регулярной заводской работе с пропусками, охранниками в суконных шинелях при револьверах, с дисциплиной, со строгими, сплошь в шляпах, начальниками, завкомами и беспощадными товарищескими судами? — Нигде и никогда! Поэтому и пасутся подобные Сереге на вольном выпасе при ЖЭКах и тому подобных учреждениях. С них там и спрос меньше; пей, да лишь бы коммунальное хозяйство тлело, не разваливалось бы до основания.
Надо сказать, на Сереге крест лишь общественность обслуживаемого им микрорайона поставила. В семье же его крепко поддерживает супруга, в отличие от него с отчеством — Ольга Антоновна, повар домовой кухни. Она и вела мужа по жизненному пути, дав психологическую и физическую установку: пей, где хочешь, но дома чтобы трезвый был. И вовремя приходить. Точка. Серега же, прочувствовав всю перспективность такой линии, ее и выдерживал почти без срывов. А, собственно говоря, почему крест-то на нем ставить? Был он мужик не столько пьющий, сколько вредный во хмелю; почему-то повсеместная черта работяг в Т. В трезвом же состоянии вредность пропадала, опять же руки из нужного места растут. Вообще какая-то доля наивности в душе его до самых взрослых лет закрепилась. Тот же брательник Степан по сравнению с Серегой был совсем забулдыгой... Впрочем, со Степана все и началось.
* * *
В пятницу, во время утренней разнарядки, в кабинетике начальницы ЖЭКа длинными гудками зазвенел междугородний. Антонина Георгиевна, немало тому подивившись, выслушала в трубку и участливо передала ее еще более удивившемуся Сереге. Звонила с поссоветовского телефона несчастная Степанова жена: дескать, сам-то богу душу отдал позавчера вечером (давно он маялся по легочной части, последний год все по больницам...). Приезжай с супругой на похороны.
Серегу тотчас отпустили, но Ольга Антоновна — вот досада! — как раз подрядилась готовить на свадьбу, что играли назавтра в их домовой кухне. Так что поехать — себе в большой убыток, а вторая повариха в отпуске. С напутствием хотя бы на похоронах не напиться, прилично вести — она отпустила благоверного.
Добираться, собственно, не далеко. От пригорода до города на трамвае, затем через весь город опять же на трамвае, а потом на электричке полтора часа и час пехом, если попутки не случится. На вынос он все же опоздал, зато к поминальному столу как раз явился. Тогдашние похороны даже в деревне часто со свадьбой путали; словом, к началу первого ночи скорбящие родственники на машине соседа доставили Серегу, почему-то настаивавшего на сегодняшнем возвращении домой (из головы не выходила завтрашняя свадьба в домовой кухне супруги), на райцентровский вокзальчик, сунули в карман пиджака поминальную — с Олечкой за упокой... — и вставили в тамбур последней ночной электрички.
В ночном вагоне была пыльная пустота. Он повалился на мягкий диван, изгадив изрядно обивку грязными ботинками, задремал, утомленный. Вагон тряхнуло на рельсовой развилке, поминальная бутылка легко стукнула донышком о резиновый пол. На этот легкий шум проснулся лежавший поодаль второй и последний пассажир вагона, одетый, как и Серега, в мятый траурного оттенка пиджачок, отроду не глаженные, с наколенными пузырями штаны, кепку и клетчатую выцветшую рубаху. Был он небрит. Словом, брат-близнец.
Он бережно поднял посудину, легонько тронув Серегу за плечо, пробудил того и возвратил предмет. За ласку и заботу Серега не остался в долгу. Словом, к окончанию недолгого путешествия, обнявшись, друзья плакали и пели, поминая заупокойного братца Степана.
Расстались, расцеловавшись, на перроне. Новообретенный друг пошагал прямиком через рельсовые пути в непроглядную темень Завокзальной стороны, где квартировал по теплому времени года в выселенном под снос бараке. А Серега спустился на привокзальную площадь, присел на скамеечку под кустиком и задремал под серебряным светом луны. Однако проспал недолго, похолодало и скамейка не постель пуховая. Взгляд его попал на часы вокзальной башенки; Серега ужаснулся: три часа, ведьмы и те уже на Лысую гору (в тогда еще не самостийной и уныло залежной Украине) вертаются. А помнит ли он твердую руку супруги Ольги Антоновны и суровый наказ: пей, но домой приходи вовремя!? Три четверти хмеля соскочили с сердешного; не робкого десятка мужичонка, но если и робел, то только перед женой и участковым.
Что делать? — Идти пешком, но если даже трезвым и с перебежками, то и тогда ранее семи утра домой не поспеешь. Кривая гора — поселок на противоположной стороне и без того растянувшегося с севера на юг города, на трамвае с пересадками час с четвертью добираться... Трамвай?! — Его осенило: но ведь именно здесь, на вокзальном кольце, можно застать дежурный трамвай, что раза два за ночь обегает город по Большому кольцу. Спотыкаясь на коряжках подрубленных кустов, Серега побежал за угол гостиницы. О, радость! К диспетчерской подкатывал этот самый ночной трамвай. Напоследок-таки растянувшись на булыжной мостовой, он подбежал к трамваю, но радость его поутихла: дежурный сегодня оказался третьим номером, совсем в другую сторону от линии на южное кольцо, откуда до Кривой горы всего час неторопливой ходьбы.
Водитель вышла из передней дверцы и, не закрывая ее — ни души единой вокруг в этот воровской час — упряталась в уютную, подслеповато светившуюся маленьким окошком дощатую будку диспетчерской: попить чайку с дежурной, поговорить о детях-внуках.
У Сереги хмель-то почти вылетел из головы, но осталась известная послехмелевая решительность, широта взглядов на мир и его вещи, снисходительность к их суете, задушевность и легкость мыслей. Вслед за вагоновожатой он отворил дверь в будку:
— Мать, до Кривой горы довезешь?
Женщины испуганно оглянулись, одна ойкнула.
— Сдурел от вина, что ли? Иди в вокзал, проспись.
— Бабы, да я же серьезно. Домой мне надо.
Здоровенная диспетчерша разозлилась на нахала, поднялась с табуретки и молча захлопнула дверь вместе с прильнувшим к ней с наружной стороны Серегой. При этом дверь пребольно ущемила ладонь, он живо отскочил.
— У-у, курвы! — и задумчиво побрел, потирая зажатую ладонь. Ноги сами вывели к открытой двери ярко освещенного изнутри, старой постройки, но крепкого усть-катавского трамвая. Оглянувшись, он не заметил на привокзальной площади ни души. Только в дальнем углу дремали зеленые огоньки такси. Из небольшого окошка диспетчерской струился и лился на булыжную площадку неяркий свет. Обе женщины сидели где-то сбоку, виднелся только локоть одной из них.
Серега мерной и глухой поступью вошел в вагон, приостановился было на передней площадке, но тут его повело в открытый закуток вагоновожатой. Он и раньше с интересом следил, едучи на трамвае, как водитель запускает и разгоняет машину, орудуя чем-то вроде газового ключа...вот-вот, они и надевают его на этот граненый штифт, торчащий из закрепленной на полу колонки полуметровой высоты.
Как истый мастеровой ЖЭКа, Серега и не мыслил выйти из дома, не положив в бездонные карманы пиджака отвертку, малый шведский ключ, пассатижи, моток изоленты и кое-какую шурупную мелочь (вернее он их дома никогда и не вынимал из карманов). Мало ли где удача подвернется, где шабашка на четвертинку поджидает. Даже убывая на похороны, он вытащил из пиджака только самое тяжелое. И что тут такого? Ведь носят же некоторые зачем-то при себе носовой платок?
— Своя ноша не тянет.
Вынув из кармана свой любимый малый разводной ключ немецкой фабрикации, которым Серега гордился и похвалялся перед собратьями по профессии, он наставил его на штифт, выбрал колесиком зазор, потянул ключ вправо. Мерно и тихо дрожавший дотоле мотор чуть оживился. Серега потянул сильнее, вправо-влево. Мотор весело и уверенно застучал, монотонно задребезжали стекла и открытые дверцы. И вдруг трамвай, опять же не поставленный неряхой-водительницей на тормоза, легонько побежал, а ему поначалу показалось — побежала вокзальная площадь с ее зелеными огоньками, светящимися часами и подъездом вокзала, редко горящими окнами гостиницы.
Серега зашустрил, качая ключом влево-вправо до отказа. Трамвай рванулся и весь зазвенел, набирая нешуточную скорость. Краем глаза, через две открытые двери — в кабину и в вагон — заметил, как толкнулась щербатая, так больно помявшая ладонь дверь диспетчерской будки, опрометью, с визгливыми криками выскочили водительница и дежурная. Но это отвлекло его на единый только миг. «Жизнь — это миг!» — застрекотало в такт с колесами в голове повеселевшего Сереги, иногда баловавшего себя стрезву смотрением телевизора. Жизнь — это миг!.. Из незатворенных дверей, завихряясь, освежающе задул искусственный — не от бога! — ласковый августовский ветерок. Впереди темнела прорва улиц, фонари выключили полтора часа тому назад, но края неба уже светлели. Еще немного и рассвет.
Было страшно и весело, душу охватил восторг. Это была не езда, а полет в космосе, с выключенными фарами, ловя глазами путь только по случайным отблескам на рельсах. Трамвай воистину летел в теплую темноту, в незнаемое...
Серега унял первый восторг, устроился на водительском месте. Трамвай затрясло на стрелке, Серега встревоженно замотал головой вправо-влево, обрадовался, на основной городской развилке повезло: трамвай побежал в нужном ему направлении, в южную сторону. Для разнообразия он пощелкал тумблерами на панели. Сначала трамвай просигналил, затем во втором вагоне погас свет, но зато закрылись вагонные двери и включились фары. Теперь он летел по лучу, далеко высвечивающему блестящую рельсовую дорогу, азартно набирал скорость на пологом участке, разворачивая что было сил ключом. В свете фар раз-другой метнулись через рельсы обезумевшие, потревоженные коты. Кошек он любил. «Киски, не балуйте!» — тихо проговорил разомлевший Серега.
Унятый восторг более не возвращался в полной силе, качало, успокаивало, потянуло в предутренний сон, ранняя заря постепенно захватывала края неба. В какой-то момент его сильно тряхнуло, открыл глаза и увидел, что трамвай трудолюбиво втягивается в гору, миновав центр города. Еще горушка, два поворота, проскочить последнюю стрелку и — родные места, а если на Южной умудриться не завернуть и перескочить на колею Кривогорского маршрута, то и вовсе спокойненько, среди загородных домиков-садиков прибуду к Ольге Антоновне хотя и под утро, но вовремя, не засветло. Сереге стало спокойно.
Трамвай же, управляемый неопытной рукой, едва-едва влез в гору, немного прокатился по ровной площадке — перед следующим подъемом — и здесь-то мотор перестал стучать, свет в вагоне и фары погасли. Серега не успел сообразить, что это специально ради него одного отключили весь участок трамвайной тяговой сети, как трамвай тихо и печально остановился. Снаружи ударили и раздвинули дверь, вбежали грубые люди в сапогах и сорвали доброго слесаря с сиденья. То была милиция.
* * *
Совсем погас душевный восторг, и летчик в ночи, трамвайный путепроходец Серега Клейменов стал фигурировать в протокольных бумагах. Нелегко было ему вспомнить забытое отчество, но вспомнил бедолага. Спрашивали его и грозно, и допытывались участливо: с чего это он механизм такой громоздкий и неуместный в личном пользовании угнал? А тот все отвечал, досадуя на непонятливость официальных лиц, ведь простая же вещь, что хотел домой вовремя поспеть, к супруге Ольге Антоновне. Но его вновь и вновь не понимали, возили на казенный прием к психованному доктору, составляли очередной протокол, а после и вовсе суровые судебные документы писали. Закон есть закон, а угон трамвая, да еще в темное ночное время — это серьезное, хотя и несколько необычное, прямо-таки нелепое нарушение закона.
Говорили разные люди в суде в его адрес: трамвай завалиться мог на повороте при такой-то скорости, сорваться, благо угонщик не умел обращаться с тормозами, с горки разнести торцевой дом на перекрестке, а ведь там люди после напряженного трудового дня отдыхали, дети спали со светлой мечтой о скором начале учебного года... и не знали о нависшей беде, а?
С работы на всякий случай характеристику отрицательную дали, а пуще всего показания основных и единственных свидетелей суровости на судью нагнали; поскольку водительшу и диспетчершу тотчас же выгнали с работы за преступную халатность, то они, сговорившись, такого наплели... и пьян был в стельку, с кулаками бросался, пришлось от него в дежурке запереться, поэтому не смогли, согласно инструкции, трамвайную дверь запереть.
Серега чистосердечно раскаивался на все обвинения, сочувствовал уволенной трамвайщице и пострадавшей ни за что дежурной, не завидовал спящим людям в торцевом доме, но... ведь домой вовремя нужно было попасть, как то велела любимая супруга Ольга Антоновна. Правда, нашлись и смягчающие обстоятельства: ранее не судим, чистосердечно раскаялся, супругу уважает, ехал с похорон любимого брата расстроенный, простоват малость и вообще на дворе стояло сытое и добродушное время окончательной победы социализма. А тут еще верная супруга Ольга Антоновна узнала и суду донесла, что в злосчастном торцевом доме уже полгода как капитальный ремонт идет, а все жильцы выселены на время в общежитие горкомхоза на Октябрьской. Словом, Серега получил два года химии в четверти часа езды от дома. Работает по специальности, ужинает дома, а ночевать отправляется в спецобщежитие. Это первые полгода, а далее и вовсе стал только отмечаться в специальной комендатуре — и домой к Ольге Антоновне. Вовремя. Про него напечатали фельетон в местной газете.
* * *
Вот такие воспоминания навевает поездка в пригородном трамвае среди цветущих садов когда-то личных, а ныне частных домовладений.